Автор Тема: Идеология будущего  (Прочитано 24563 раз)


Оффлайн Supraom

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 1 878
    • E-mail
Идеология будущего
« Ответ #101 : 04 Март 2014, 19:18:10 »
Так у них все наоборот.


Либералы в США - это малая кучка маргиналов

ЩИТО? :shocking:


чикагская школа экономики

Чикагцы - монетаристы, либертарианство в экономике это австрийская школа.
Живите вы в своём кругу
Со счастьем человечьим,
А я иным быть не могу —
Я холоден и вечен!

Оффлайн Jeka

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 2 326
Идеология будущего
« Ответ #102 : 04 Март 2014, 19:20:28 »
Так у них все наоборот.


Либералы в США - это малая кучка маргиналов

ЩИТО? :shocking:


чикагская школа экономики

Чикагцы - монетаристы, либертарианство в экономике это австрийская школа.

там много ветвей

Оффлайн Supraom

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 1 878
    • E-mail
Идеология будущего
« Ответ #103 : 24 Март 2014, 00:07:47 »
Ответ Свободы

Нижеприведенные ответы даны в соответствии с либертарианскими принципами.

http://liber.wikidot.com
Живите вы в своём кругу
Со счастьем человечьим,
А я иным быть не могу —
Я холоден и вечен!

Оффлайн Supraom

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 1 878
    • E-mail
Идеология будущего
« Ответ #104 : 28 Май 2014, 22:35:15 »
«Термин "капитализм"... имеет тенденцию вводить в заблуждение, потому что при его использовании возникает образ системы, выгодной преимущественно для капиталистов, тогда как на деле она налагает на предприятия такую дисциплину, что управляющие пребывают в постоянном напряжении, и каждый норовит избавиться от нее» (#Хайек).

Трудно понять, как крупные капиталисты начала ХХ века могли так легко позволить "поработить" себя и подчиниться грабительскому рабочему законодательству, если предполагать, что рыночная система была в их интересах. Сорель, например, видел причину в вырождении и трусости современных промышленников. Сто лет назад на страже капитализма все еще оставалась старая и достаточно сильная традиция частного права, однако оказывается, что ее начали атаковать не только прогрессивные интеллектуалы, но и сами капиталисты. Факт поначалу сбивает с толку. Но объяснение лежит на поверхности: любое государственное вмешательство в рыночный порядок выгодно крупным капиталистам. Налоги, фиксированные цены и зарплаты, санитарные нормы и прочие навязанные правительством "гуманные" ограничения ложатся тяжким бременем прежде всего на мелких и средних предпринимателей, а затраты крупных капиталистов с лихвой компенсируются устранением конкурентов. Государственное насилие и привилегии в духе средневековья защищают собственников от предпринимательских рисков, то есть от необходимости лучшим образом обслуживать потребителей. Таким образом, чиновники, рабочие, возбужденные марксистскими байками, и богатейшие "эксплуататоры" единым левым фронтом выступают за расширение государственного контроля и монополизацию производства. Их общие чаяния воплотились в современной модели корпоративистского (или фашистского) государства, главная задача которого — ограждать менее способных от рыночной конкуренции с более способными.

«Капиталисты и предприниматели прекрасно сознавали, что в рыночном обществе нет иного пути сохранения приобретенного богатства, кроме приобретения его каждый день заново в жесткой конкуренции со всеми — как с уже существующими фирмами, так и с новыми игроками, ходящими по лезвию ножа. Предприниматель, постаревший и уставший, не готовый больше рисковать своим тяжело заработанным богатством в новых попытках удовлетворить желания потребителей, и наследник прибыли других людей, ленивый и отдающий отчет в своей неэффективности... хотели быть свободными от законов рынка» (#Мизес).

Левые пропагандисты создали устойчивый миф о том, как прогрессивные правители вроде Теодора Рузвельта, выражавшие волю народа, отважно боролись против хищных корпораций: правительству пришлось вмешаться, чтобы положить конец жестоким злоупотреблениям капиталистов. В действительности все было наоборот. Джона Голдберг приводит примеры из американской истории. Вопреки расхожему мнению, государственная система контроля качества мяса была создана не благодаря разоблачительным статьям левых журналистов, а по инициативе самих владельцев мясокомбинатов, чтобы раздавить бесчисленных мелких конкурентов. Представитель большого бизнеса заявил Конгрессу: «Мы всегда были сторонниками расширения контроля за качеством мяса, а также принятия санитарных норм, которые позволят создать наилучшие условия для обеспечения качества». «Крупнейшие производители мясных продуктов понимали, что система федерального контроля станет эффективным инструментом продвижения их продукции на рынке и в конечном счете — отраслевым стандартом. Мелкие фирмы и мясники, которые завоевали доверие потребителей, будут вынуждены нести обременительные затраты для соблюдения данных требований, в то время как крупные фирмы не только смогут покрывать расходы эффективнее, но также получат возможность позиционировать свои продукты как более качественные в сравнении с продукцией несертифицированных производителей».

«Эта история неоднократно повторяется на всем протяжении "Прогрессивной эры". Пользовавшиеся дурной репутацией владельцы крупных предприятий сталелитейной промышленности... по большей части приветствовали государственное участие в делах отрасли... Руководство корпорации U.S. Steel, в состав которой входило 138 сталелитейных заводов, было озадачено падением прибыли компании в условиях жесткой конкуренции. В ответ председатель U.S. Steel, судья Элберт Гэри, созвал в 1907 году в отеле Waldorf-Astoria совещание ведущих металлургических компаний, чтобы подписать "джентльменское соглашение" о фиксации цен. Представители министерства юстиции Тедди Рузвельта присутствовали на этой встрече. Тем не менее принятые соглашения не принесли желаемых результатов, так как некоторые фирмы в нарушение договоренности реализовывали свою продукцию по заниженным ценам. "Потерпев неудачу в области экономики, — отмечает [историк Габриэль] Колко, — руководство группы компаний U.S. Steel было вынуждено обратиться к политике". К 1909 году стальной магнат Эндрю Карнеги высказался на страницах New York Times в пользу "государственного контроля" в сталелитейной промышленности. В июне 1911 года судья Гэри заявил, обращаясь к Конгрессу: "Я считаю, что нам необходимо прибегнуть к принудительной гласности и государственному контролю... даже в вопросах ценообразования". Демократы, продолжавшие цепляться за теорию классического либерализма, отклонили это предложение как "наполовину социалистическое"».

История крупного бизнеса ХХ века, резюмирует #Голдберг, — это история тесного сотрудничества корпораций с чиновниками, с целью вытеснить предприятия малого бизнеса, ограничить конкуренцию, обеспечить себе значительную долю рынка и выгодные цены.

Правы ли левые, когда усматривают внутреннюю тенденцию капитализма к фашизму? Предпринимательство означает успешную адаптацию к внешним условиям. Любой предприниматель мечтает избавиться от конкурентов, и когда возникает такая возможность в виде репрессивной государственной машины, он ею пользуется. Но это вовсе не означает внутренней тенденции, так как мы допускаем существование внешнего и противоречащего капитализму явления — государства. В рыночном обществе собственники не могут позволить себе применять к конкурентам насилие, потому что рискуют своей репутацией в глазах потребителей. Но когда существует легитимный, то есть одобряемый большинством, институт насилия, собственник не рискует, прибегая к его поддержке. Насилие собственника посредством государства освящено авторитетом последнего. "Всегда были и будут люди, эгоистические интересы которых требуют защиты имущественных интересов, и те, кто надеется извлечь выгоду из мер, ограничивающих конкуренцию, — писал Мизес. — Идеологическая структура XIX века, опиравшаяся на престиж учений либеральных экономистов, делала такие желания тщетными... Те, чьим капиталовложениям был нанесен ущерб, не просили о защите, поскольку это было бы бесполезно". Левая идеология, возобладавшая в умах к концу XIX века, беспрецедентно расширила полномочия государства, и такое развитие событий как раз представляет собой внутреннюю тенденцию всякого государства. Подавление способных и привилегии неспособных не только тормозят технический и культурный прогресс, но, главное, сужают сферу свободы. Если же допустить, что государства, то есть права на агрессивное насилие, не существует вообще, что структура частного права не содержит гибельных исключений ради каких-либо предустановленных целей вроде строительства дорог или полицейской охраны (я отсылаю к теории номоса и таксиса), то рыночной конкуренции ничто не будет грозить.

http://vk.com/gleb_m
Живите вы в своём кругу
Со счастьем человечьим,
А я иным быть не могу —
Я холоден и вечен!

Оффлайн Supraom

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 1 878
    • E-mail
Идеология будущего
« Ответ #105 : 20 Июль 2014, 17:39:20 »
Анархия на улицах – что, если отменить правила дорожного движения…

Блок, Волтер

Хаос часто порождает жизнь, в то время как порядок порождает привычку.

— Генри Адамс (Henry Adams)

Как часто дискуссии о перспективах общества, лишенного государственности, порождают ответ, что без правительства возникнет «анархия на улицах»? Для многих людей улицы символизируют общество, и не без причины: это самые очевидные сети, с помощью которых мы взаимодействуем друг с другом. Они похожи на крупные артерии (мы даже используем это слово для описания улиц), вены и капилляры, перемещающие кровь по нашим телам. Каждую из них можно представить как переносчика еды и мусора в отдельные клетки и из них.

Идея о том, что на городских улицах – от которых зависит наше ежедневное функционирование – могут когда-нибудь начаться беспорядки, вынуждает многих людей принимать, особо не задаваясь вопросами, государственную функцию надзора на них. Нам представляется, что без скоростных ограничений, сигналов светофора на оживленных перекрестках и разнообразных предупреждений, нанесенных на десятки тысяч знаков, загромождающих улицы в наших городах, вождение превратится в беспокойное и разрушительное мероприятие.

На протяжении нескольких лет на сегодняшний день несколько городов в Европе экспериментируют, убирая дорожные знаки – включая светофоры, знаки остановки, предписания скоростного режима – и с удовлетворительными результатами. Города в Нидерландах, Германии, Швеции, Новой Зеландии – даже в Великобритании! – присоединились к этому эксперименту. В противоположность ожиданиям тех, кто мог предвидеть многочисленные автокатастрофы во всех городах, количество аварий существенно сократилось (в одном городе снизилось с 8 до менее 2 в год). Частично увеличение безопасности связывают с тем фактом, что, вместо того, чтобы беспокоиться о нарушениях требований дорожных знаков, или опасаться полицейских радаров для контроля скорости, или смотреть в зеркало заднего вида в ожидании полицейских мотоциклов, у водителей больше времени на то, чтобы обращать внимание на другие автомобили и пешеходов.

Автор эксперимента, покойный Ханс Мондерман (Hans Monderman), приписывал его успех тому факту, что «это опасно, а это именно то, что нам нужно». «Небезопасное – безопасно»: так называлась конференция, проведенная для обсуждения этой практики. Мондерман добавил, что эта попытка «смещает акцент с рискующего правительства, на водителя, берущего на себя ответственность на свой страх и риск». Что не менее важно, отныне водители больше концентрируют внимание на других водителях – обмениваясь визуальными знаками друг с другом, неформально договариваясь о пространстве, выезжая на перекресток, и так далее – вместо того, чтобы механически отвечать на знаки и электронные приборы.

Мондерман утверждал: «Когда ты не знаешь точно, у кого право проезда, ты склонен искать визуального контакта с другими пользователями дороги. Ты автоматически снижаешь скорость, ты общаешься с другими людьми, и ты более осторожен». Он добавил: «Большое количество правил лишает нас самого важного: способности быть внимательным к другим. Мы теряем нашу способность к социально ответственному поведению». Словами столь применимыми к остальной части наших политически структурированных жизней он заявлял: «Чем больше предписаний, тем больше колеблется чувство личной ответственности людей». Мондерман выразил суть проблемы еще более кратко, сказав: «Когда относишься к людям, как к идиотам, они и будут вести себя как идиоты».

Нами управляют слишком много законов. Формальные правила отделяют нас друг от друга, и чем больше правил ограничивает наше поведение, тем большее расстояние между нами. Конечно, именно этой логикой всегда руководствуется государство: проникать в наши отношения с другими, замещая своими принудительно навязанными указами наши межличностные сделки. Мы привыкаем смотреть на незнакомцев как на угрозу и относиться к политическому вмешательству как к нашему единственному средству соблюдения наших собственных интересов. Навязанные правила не только создают беспорядок, но и лишают нас автономии и спонтанности, помогающей придавать жизни смысл. Они лишают нас человечности.

Менталитет социальной импотенции постоянно отражается в нашей жизни. Я люблю спрашивать своих студентов, почему они не торгуются с продавцами овощей, одежды и других потребительских товаров. Они смотрят на меня так, будто я предложил им сходить в кино голышом. «Это невозможно», - инстинктивно отвечают они. Тогда я предлагаю примеры известных мне людей, у которых вошли в привычку подобный торг, и которым удавалось ежегодно экономить сотни или более долларов. Но недоверие всё еще преобладает. Однажды студент поднял руку, чтобы сообщить всему классу, что он работал помощником управляющего в крупном розничном магазине в Лос-Анжелесе, добавив: «Мы всё время так делали».

Как просто мы отказываемся от наших собственных социальных навыков, и какой ценой. Эти эксперименты с отказом от дорожных знаков напоминают нам, насколько мы зависим от неформальных способов переговоров с другими водителями и социально гармонизирующих и благоприятных последствиях этого. Мои собственные эксперименты по свободному вождению научили меня: «Если другой водитель включает сигнал поворота, чтобы перестроиться в мой ряд, или я сообщаю о своем намерении сделать это, происходит нечто большее, чем обычное перестроение.

С этого момента другой водитель не может сделать ничего, - разве что намеренно въехать в меня – что заставит меня чувствовать гнев по отношению к нему. Он «свой парень», и я буду испытывать соседское чувство по отношению к нему, которое вызовет ощущение защищенности. Слово «добрососедство» подходит к данной ситуации: сколько из нас могли бы жать на клаксон или показывать гневные жесты другому водителю, в котором мы признали знакомого?

Это одно из непреднамеренных последствий вывода государства из управления нашим движением: мы вновь обретаем чувство общности с другими; незнакомцы теряют свою абстрактность и становятся для нас больше соседями. Если вы сомневаетесь в практичности и социальных преимуществах этих экспериментов, попробуйте вспомнить ситуации, когда на крупном перекрестке выходит из строя светофор. Водители немедленно – и без всякого внешнего указания – начинают пересекать перекресток по системе «карусели». Одна из моих студенток рассказала о собственном опыте в этой связи. Она припарковалась на обочине, ожидая свою мать. Она обратила внимание, что движение было довольно плавным и без значительных задержек. Затем в дело включился регулировщик, и быстро возникла пробка.

Несколько лет назад в статье в лос-анджелесской газете рассказывали о крупном перекрестке в Беверли-Хиллз, где сходились около шести полос. Ситуация не управлялась никакими светофорами, а водители использовали неформальные способы общения друг с другом. Автор, который живет в этом районе, прокомментировал органически появившийся порядок. Он пошел так далеко, что проверил полицейские отчеты, чтобы подтвердить, что на этом перекрестке не было аварий.

Насколько парадоксально большая часть написанного звучит для тех, кто привык считать государство создателем порядка в нашей жизни. Примерно так же, как люди осознают как широко распространенное владение оружием снижает число жестоких преступлений в обществе, возвращение власти в руки людей является самым эффективным способом установления одновременно ответственных и гармоничных отношений, которые как мы по детски ожидали, должны были возникнуть из нашей зависимости и покорности внешним властям.

Что если идея жизни ненасильственно навязанных правил распространится с улиц во все сферы нашей жизни? Что если мы откажемся от наших привычек ожидания того, что другие сделают нас цивилизованными и приведут нас к порядку, и поняли, что повиновение другим ведет к нашей безответственности? В то время как правительственные манипуляторы не ослабляют попытки потихоньку управлять деталями нашей жизни – какие продукты, лекарства мы можем потреблять; как нам воспитывать и учить наших детей; какие машины мы можем водить и какие лампочки мы использовать; какую медицинскую помощь мы можем получать; наши оптимальные уровни веса; как нам обеспечивать свою пенсию, и так до бесконечности – можем ли мы призвать всё свое мужество, чтобы покончить с нашей невротической фиксации на «безопасности»?

Может ли качество нашей жизни быть существенно улучшено за счет трансформации мышления, вызванной этими дорожными экспериментами? Могут ли они зародить проблески понимания того, как индивидуальная свобода оценивать наши собственные риски и выбирать способ действия обеспечивают необходимую базу для жизни материально и духовно значимой? В то время как наше институционное раболепие и зависимость продолжаю разрушать нас, можем ли мы понять, что нас и наших соседей объединяет именно необходимость вступать в переговоры и поддерживать друг друга, как автономных и меняющихся людей в переменчивом и неопределенном мире?
Живите вы в своём кругу
Со счастьем человечьим,
А я иным быть не могу —
Я холоден и вечен!

Оффлайн Sumer

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 1 104
Идеология будущего
« Ответ #106 : 20 Июль 2014, 22:15:47 »
Когда Ющенко разогнал ГАИ, мы видели зарождение этой жизни в виде многокилометровых пробок на перекрёстках. И сами водители на время разруливали пробки, перед своей машиной.

Оффлайн yiri_a

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 3 224
    • E-mail
Идеология будущего
« Ответ #107 : 20 Июль 2014, 22:20:59 »
Анархия на улицах – что, если отменить правила дорожного движения…

Блок, Волтер

Хаос часто порождает жизнь, в то время как порядок порождает привычку.

— Генри Адамс (Henry Adams)

Как часто дискуссии о перспективах общества, лишенного государственности, порождают ответ, что без правительства возникнет «анархия на улицах»? Для многих людей улицы символизируют общество, и не без причины: это самые очевидные сети, с помощью которых мы взаимодействуем друг с другом. Они похожи на крупные артерии (мы даже используем это слово для описания улиц), вены и капилляры, перемещающие кровь по нашим телам. Каждую из них можно представить как переносчика еды и мусора в отдельные клетки и из них.

Идея о том, что на городских улицах – от которых зависит наше ежедневное функционирование – могут когда-нибудь начаться беспорядки, вынуждает многих людей принимать, особо не задаваясь вопросами, государственную функцию надзора на них. Нам представляется, что без скоростных ограничений, сигналов светофора на оживленных перекрестках и разнообразных предупреждений, нанесенных на десятки тысяч знаков, загромождающих улицы в наших городах, вождение превратится в беспокойное и разрушительное мероприятие.

На протяжении нескольких лет на сегодняшний день несколько городов в Европе экспериментируют, убирая дорожные знаки – включая светофоры, знаки остановки, предписания скоростного режима – и с удовлетворительными результатами. Города в Нидерландах, Германии, Швеции, Новой Зеландии – даже в Великобритании! – присоединились к этому эксперименту. В противоположность ожиданиям тех, кто мог предвидеть многочисленные автокатастрофы во всех городах, количество аварий существенно сократилось (в одном городе снизилось с 8 до менее 2 в год). Частично увеличение безопасности связывают с тем фактом, что, вместо того, чтобы беспокоиться о нарушениях требований дорожных знаков, или опасаться полицейских радаров для контроля скорости, или смотреть в зеркало заднего вида в ожидании полицейских мотоциклов, у водителей больше времени на то, чтобы обращать внимание на другие автомобили и пешеходов.

Автор эксперимента, покойный Ханс Мондерман (Hans Monderman), приписывал его успех тому факту, что «это опасно, а это именно то, что нам нужно». «Небезопасное – безопасно»: так называлась конференция, проведенная для обсуждения этой практики. Мондерман добавил, что эта попытка «смещает акцент с рискующего правительства, на водителя, берущего на себя ответственность на свой страх и риск». Что не менее важно, отныне водители больше концентрируют внимание на других водителях – обмениваясь визуальными знаками друг с другом, неформально договариваясь о пространстве, выезжая на перекресток, и так далее – вместо того, чтобы механически отвечать на знаки и электронные приборы.

Мондерман утверждал: «Когда ты не знаешь точно, у кого право проезда, ты склонен искать визуального контакта с другими пользователями дороги. Ты автоматически снижаешь скорость, ты общаешься с другими людьми, и ты более осторожен». Он добавил: «Большое количество правил лишает нас самого важного: способности быть внимательным к другим. Мы теряем нашу способность к социально ответственному поведению». Словами столь применимыми к остальной части наших политически структурированных жизней он заявлял: «Чем больше предписаний, тем больше колеблется чувство личной ответственности людей». Мондерман выразил суть проблемы еще более кратко, сказав: «Когда относишься к людям, как к идиотам, они и будут вести себя как идиоты».

Нами управляют слишком много законов. Формальные правила отделяют нас друг от друга, и чем больше правил ограничивает наше поведение, тем большее расстояние между нами. Конечно, именно этой логикой всегда руководствуется государство: проникать в наши отношения с другими, замещая своими принудительно навязанными указами наши межличностные сделки. Мы привыкаем смотреть на незнакомцев как на угрозу и относиться к политическому вмешательству как к нашему единственному средству соблюдения наших собственных интересов. Навязанные правила не только создают беспорядок, но и лишают нас автономии и спонтанности, помогающей придавать жизни смысл. Они лишают нас человечности.

Менталитет социальной импотенции постоянно отражается в нашей жизни. Я люблю спрашивать своих студентов, почему они не торгуются с продавцами овощей, одежды и других потребительских товаров. Они смотрят на меня так, будто я предложил им сходить в кино голышом. «Это невозможно», - инстинктивно отвечают они. Тогда я предлагаю примеры известных мне людей, у которых вошли в привычку подобный торг, и которым удавалось ежегодно экономить сотни или более долларов. Но недоверие всё еще преобладает. Однажды студент поднял руку, чтобы сообщить всему классу, что он работал помощником управляющего в крупном розничном магазине в Лос-Анжелесе, добавив: «Мы всё время так делали».

Как просто мы отказываемся от наших собственных социальных навыков, и какой ценой. Эти эксперименты с отказом от дорожных знаков напоминают нам, насколько мы зависим от неформальных способов переговоров с другими водителями и социально гармонизирующих и благоприятных последствиях этого. Мои собственные эксперименты по свободному вождению научили меня: «Если другой водитель включает сигнал поворота, чтобы перестроиться в мой ряд, или я сообщаю о своем намерении сделать это, происходит нечто большее, чем обычное перестроение.

С этого момента другой водитель не может сделать ничего, - разве что намеренно въехать в меня – что заставит меня чувствовать гнев по отношению к нему. Он «свой парень», и я буду испытывать соседское чувство по отношению к нему, которое вызовет ощущение защищенности. Слово «добрососедство» подходит к данной ситуации: сколько из нас могли бы жать на клаксон или показывать гневные жесты другому водителю, в котором мы признали знакомого?

Это одно из непреднамеренных последствий вывода государства из управления нашим движением: мы вновь обретаем чувство общности с другими; незнакомцы теряют свою абстрактность и становятся для нас больше соседями. Если вы сомневаетесь в практичности и социальных преимуществах этих экспериментов, попробуйте вспомнить ситуации, когда на крупном перекрестке выходит из строя светофор. Водители немедленно – и без всякого внешнего указания – начинают пересекать перекресток по системе «карусели». Одна из моих студенток рассказала о собственном опыте в этой связи. Она припарковалась на обочине, ожидая свою мать. Она обратила внимание, что движение было довольно плавным и без значительных задержек. Затем в дело включился регулировщик, и быстро возникла пробка.

Несколько лет назад в статье в лос-анджелесской газете рассказывали о крупном перекрестке в Беверли-Хиллз, где сходились около шести полос. Ситуация не управлялась никакими светофорами, а водители использовали неформальные способы общения друг с другом. Автор, который живет в этом районе, прокомментировал органически появившийся порядок. Он пошел так далеко, что проверил полицейские отчеты, чтобы подтвердить, что на этом перекрестке не было аварий.

Насколько парадоксально большая часть написанного звучит для тех, кто привык считать государство создателем порядка в нашей жизни. Примерно так же, как люди осознают как широко распространенное владение оружием снижает число жестоких преступлений в обществе, возвращение власти в руки людей является самым эффективным способом установления одновременно ответственных и гармоничных отношений, которые как мы по детски ожидали, должны были возникнуть из нашей зависимости и покорности внешним властям.

Что если идея жизни ненасильственно навязанных правил распространится с улиц во все сферы нашей жизни? Что если мы откажемся от наших привычек ожидания того, что другие сделают нас цивилизованными и приведут нас к порядку, и поняли, что повиновение другим ведет к нашей безответственности? В то время как правительственные манипуляторы не ослабляют попытки потихоньку управлять деталями нашей жизни – какие продукты, лекарства мы можем потреблять; как нам воспитывать и учить наших детей; какие машины мы можем водить и какие лампочки мы использовать; какую медицинскую помощь мы можем получать; наши оптимальные уровни веса; как нам обеспечивать свою пенсию, и так до бесконечности – можем ли мы призвать всё свое мужество, чтобы покончить с нашей невротической фиксации на «безопасности»?

Может ли качество нашей жизни быть существенно улучшено за счет трансформации мышления, вызванной этими дорожными экспериментами? Могут ли они зародить проблески понимания того, как индивидуальная свобода оценивать наши собственные риски и выбирать способ действия обеспечивают необходимую базу для жизни материально и духовно значимой? В то время как наше институционное раболепие и зависимость продолжаю разрушать нас, можем ли мы понять, что нас и наших соседей объединяет именно необходимость вступать в переговоры и поддерживать друг друга, как автономных и меняющихся людей в переменчивом и неопределенном мире?
Это хорошо для маленьких городов. Где 8( восемь) аварий в год. Но если 8( восемь) аварий в час, то правила дорожного движения необходимы. И к тому же скорость передачи сигнала от мозга к руке 0,3секунды к ноге 0,6 секунды. Автомобиль,данное время, проезжает на скорости 60 км/час 5 метров и 10 метров соответственно, а при 80 км/час 6,7 метра и  13,3 метра соответственно. В 5 метровом радиусе находится от 8 машин в 13,3 метроврм радиусе от  24 автомобилей,  и это по минимуму. Без формализации правил движения, в настоящие время, дороги встанут. Как они встают на перекрестке со сломанным светафором и отсутствующими знаками.
Я не верю в разумность людей, я верю в интерес и чувство самосохранения.
Андрей Фурсов.

Оффлайн vladler

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 3 846
  • Счастье -это когда желаемое совпадает с неизбежным
    • E-mail
Идеология будущего
« Ответ #108 : 20 Июль 2014, 22:38:40 »
В скором времени машины поедут сами. Точнее они уже ездят сами, широкое распространение автовождение получит через несколько лет. Так что правила движения будут для машин а не для их водителей
Темнота тоже движется со скоростью света, только в противоположном направлении.

Оффлайн sasha

  • Full Member
  • ***
  • Сообщений: 621
Идеология будущего
« Ответ #109 : 20 Июль 2014, 23:05:03 »
В скором времени машины поедут сами. Точнее они уже ездят сами, широкое распространение автовождение получит через несколько лет. Так что правила движения будут для машин а не для их водителей
да, уже заточка последних косяков идет.
... а потом появятся запреты на ручное вождение... возникнут андеграундные банды-движения за аутентичное ручное вождение...

Оффлайн Supraom

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 1 878
    • E-mail
Идеология будущего
« Ответ #110 : 14 Март 2015, 19:55:29 »
Государство и анархия

По мнению Гоббса, пока люди живут без центральной власти, держащей всех в страхе и подчинении, каждый ведет постоянную войну против всех. Люди преследуют эгоистичные цели, сражаются за обладание ценными ресурсами, не доверяют друг другу, в каждом встречном видят врага. Жизнь человека без государства одинока, тупа, тревожна и кратковременна. Только разумная централизованная власть может ограничить жестокость людей, создать условия для сотрудничества, закон и порядок. Ту же мысль высказывал Шопенгауэр: «На эти тысячи [людей], которые вот перед нашими глазами перемешаны между собою в мирном общении, надо смотреть как на столько же тигров и волков, зубы которых сдерживаются крепким намордником. Поэтому, если представить себе государственную власть утратившей силу, т.е. этот намордник сброшенным, то всякий понимающий содрогнется перед зрелищем, какого тогда надлежало бы ожидать».

В биологии настолько мрачный взгляд на человеческую природу отброшен пятьдесят лет назад. Помимо генетического альтруизма между близкими родственниками, некоторым животным оказался присущ инстинкт взаимной помощи («ты мне, я тебе»), который помогает им выживать. К примеру, летучая мышь-вампир может отрыгнуть излишек выпитой крови и отдать другой, голодной мыши, с которой они не связаны близким родством, но регулярно ночуют рядом и знают друг друга, в обмен на такую же услугу в будущем. Отказав поделиться кровью, в следующий раз жадная мышь тоже получит отказ. В результате продолжительного сотрудничества обе особи выигрывают. Биологи называют такой «расчетливый» альтруизм реципрокным, что значит «взаимный». Реципрокный альтруизм требует от животных многократно встречаться, уметь распознавать друг друга и помнить исход прошлых встреч. Он замечен у разных видов, от ос и мелких рыбешек до шимпанзе, но больше всего развит у человека.

«Реципрокностъ висит, как дамоклов меч, над каждым из нас. Он пригласил меня на свою вечеринку, так что я напишу хорошую рецензию на его книгу. Они уже два раза ужинали у нас, а к себе ни разу не звали. После всего, что я для него сделал, как он мог так со мной поступить? Если ты это сделаешь для меня, обещаю, я обязательно тебя отблагодарю. Чем я заслужил такое отношение? Ты мне заплатишь! Обязательство, долг, услуга, сделка, договор, обмен, соглашение… Наши язык и жизнь буквально пропитаны идеями реципрокности» (М. Ридли, «Происхождение альтруизма и добродетели»).

Гоббсовой войны каждого против каждого просто не могло быть с точки зрения эволюции. Первобытный человек мог вести только коллективный образ жизни, в одиночку он скоро погибал. В ходе естественного отбора у наших предков из палеолита сформировались социальные инстинкты, унаследованные нами, — способность к кооперативному и альтруистическому поведению. С их помощью регулировался процесс сотрудничества в небольших кочующих племенах, которые хорошо знали «своих» в лицо и доверяли друг другу. Люди зависели от коллектива, часто преследовали общие конкретные цели, вместе устраивали охотничьи экспедиции, миграции и военные действия, принимали решения сообща. Первобытный коллективизм заходил так далеко, что всякое личное накопительство благ резко осуждалось, делиться «излишком» было обязательно. Успешный охотник разделял добычу, особенно мясо крупных животных, с соплеменниками независимо от кровного родства с ними. При этом он, конечно, имел и некоторую личную заинтересованность, так как рассчитывал на ответную услугу от племени в будущем и, главное, повышал свою репутацию в группе, а соответственно шансы на репродуктивный успех. Дикари кормили даже немощных стариков.

Значит ли это, что естественный человек жил в благостной гармонии с миром? Вовсе нет. Оборотной стороной солидарности внутри группы были частые и жестокие войны между соседними племенами. Альтруизм наших предков изначально был направлен только на членов своей группы и развивался в комплексе с ксенофобией, враждебностью к чужакам. Примерно 2 млн лет назад, пишет Марков в «Эволюции человека», «наши предки начали воевать друг с другом куда более жестоко, чем другие обезьяны». По подсчетам антропологов, в эпоху палеолита от 5 до 30% всех смертей приходилось на военные конфликты. Для сравнения, в XX веке с двумя мировыми войнами эта цифра составила «всего лишь» 4,5% и не побила кровавый рекорд палеолита. С другой стороны, частые войны с соседями были обусловлены внутригрупповым альтруизмом и мощно его укрепляли. Доброта и воинственность человека развивались в едином комплексе: «ни та, ни другая из этих черт по отдельности не способствовала бы репродуктивному успеху их обладателей». В периоды между войнами соседи сотрудничали, вели взаимовыгодный обмен орудиями и пищей. Дружба между группами оказала не меньшее влияние на эволюцию человеческого альтруизма, чем вражда. В целом Гоббс сильно сгущал краски, когда описывал разрушительный для общества эгоизм человека. От природы мы в значительной степени коллективисты, что гораздо более разрушительно.

Но если сотрудничество и какой-то общественный порядок — продукт инстинктов отдельных людей, то зачем нужны искусственные ограничения, например государственные законы? Государство не создает порядка. Оно паразитирует на естественном порядке в пользу правящего меньшинства, запретами и насилием мешает добровольному общинному сотрудничеству, превращает людей в эгоистов. Когда человек выбросит за борт все традиции и законы, писал анархист Кропоткин, он возвратится к природному нравственному началу, к чувству справедливости. Моралисты всех времен, от древнееврейских авторов библии до Канта, формулировали одно и то же естественное, инстинктивное «золотое правило» реципрокности: «Относись к другим так, как ты хочешь, чтобы они отнеслись к тебе». В анархическом обществе, где все относятся друг к другу одинаково, не может быть привилегий и власти, господ и рабов, буржуев и проституток. Кропоткин призывал немедленно передать заводы и железные дороги вольным союзам рабочих, землю — крестьянским общинам. Цивилизация, полагал он, выстоит на принципе племенной солидарности.

Ошибка Кропоткина состояла в смешении разных порядков и очень распространена, не только среди левых анархистов. Максимальный размер группы, в которой мы способны поддерживать индивидуальные отношения с каждым членом, помнить его личные особенности и репутацию, составляет примерно 150 особей. Охотники-собиратели всегда жили еще компактнее — в среднем по 30 человек в коллективе. Реципрокность обеспечивает кооперацию только в очень малых группах, но человек уже в древности сотрудничал с сотнями и тысячами незнакомых людей, участвуя в разделении труда и обмене благами. Чтобы поддерживать целостность крупных сообществ, одни только инстинкты уже не годятся. Нужны дополнительные механизмы.

Еще более важны экономические последствия эгалитарного, племенного микропорядка. В европейской культуре существует противоположная Гоббсовой традиция идеализировать быт дикарей. Уже у древних писателей мы находим тоску по ушедшему в прошлое «золотому веку»: «В прежнее время людей племена на земле обитали, горестей тяжких не зная, не зная ни трудной работы, ни вредоносных болезней, погибель несущих для смертных... Недостаток был им ни в чем не известен. Большой урожай и обильный сами давали собой хлебодарные земли. Они же, сколько хотелось, трудились, спокойно сбирая богатства» (Гесиод, «Труды и дни»). В Новое время первобытную идиллию снова изображали романтики вроде Руссо. Как мы видели, в настоящих племенах все было далеко не так благополучно, хотя бы из-за беспрецедентной смертности в военных конфликтах. Почему древние воевали, почему им было выгодно воевать и почему, соответственно, среди них был отобран инстинкт воинственности?

Экономическая теория позволяет объяснить чудовищный уровень кровопролития в палеолите. Эгалитарный порядок (а) отбивал стимулы человека к производству и (б) мешал накоплению капитала, а значит, любой возможности улучшить материальные условия жизни людей. Нищета коллективистов заставляла их драться за редкие ресурсы. В современной истории эту экономическую модель откровенно воспроизводил национал-социализм: его содержание сводилось к солидарности и перераспределению внутри большого племени (нации), с одной стороны, и грабительской агрессии против соседних больших племен, с другой. Нацизм удовлетворял сразу два связанных между собой человеческих инстинкта — солидарности и ксенофобии, и приобрел огромную популярность. Разрушительные последствия нацизма, как и похожих коллективистских режимов, отдаленно напоминают об ужасе первобытных времен.

До того, как Мизес ясно сформулировал положение о невозможности мирового социализма, был широко известен старый экономический аргумент, опирающийся на стимулы к человеческой деятельности, благодаря которому социализм обыкновенно считался вздорной идеей. Аргумент неплохо выразил социалист Томас Мор в своей «забавной книжечке» об утопическом обществе, в 1516 году: «Никогда нельзя жить богато там, где все общее. Каким образом может получиться изобилие продуктов, если каждый будет уклоняться от работы, так как его не вынуждает к ней расчет на личную прибыль, а, с другой стороны, твердая надежда на чужой труд дает возможность лениться? А когда людей будет подстрекать недостаток в продуктах и никакой закон не сможет охранять как личную собственность приобретенное каждым, то не будут ли тогда люди по необходимости страдать от постоянных кровопролитий и беспорядков?» (Спросят: как Мор отвечает на логичное возражение своего персонажа? Он приглашает нас на остров Утопия, дословно «Нигдения», жителей которого при общей собственности отличают усердие и трудолюбие.) Конфликты между племенами за мясо животных были естественным результатом низкой производительности труда и нищеты в общинном хозяйстве. Характерно, отмечает Мэтт Ридли, что табу на накопительство благ быстро снималось в условиях более оседлого и предсказуемого образа жизни, позволявшего людям больше опираться на свою собственность, чем на социальную гарантию дележа.

Общинный солидарный порядок не мог распространиться за пределы маленькой группы ни по экономическим, ни по биологическим причинам. Аристотель не мог поверить, что порядок возможен среди 100 тысяч человек, хотя такие невероятные общества уже существовали в его время. В данном вопросе он больше доверял инстинктам, чем наблюдению. Как же возможен расширенный порядок, сотрудничество в большой группе, если его нельзя объяснить ни родственным, ни реципрокным альтруизмом? Ни один вид, за исключением человека, не знает расширенного порядка и его грандиозных эволюционных преимуществ по сравнению с жизнью в одиночку или в малой изолированной группе. (Муравейники и пчелиные улья — образцы расширенной солидарности, которые любил приводить в пример людям Кропоткин, — основаны на монополии «правящего» меньшинства на деторождение и вытекающем отсюда близкородственном альтруизме всех особей, что резко отличает их от человеческого общества.) Еще одна особенность человека, которая непосредственно связана с первой, — культура, передача традиций, знаний и верований путем обучения, подражания. Правила поведения способны «заражать» большое число людей, становиться обычаем для многих поколений и тем самым создать расширенный порядок. Люди не могли сотрудничать и выжить, если бы каждый воевал против другого. Конфликты должны были предотвращаться общими правилами поведения, которые неизбежно возникли в человеческих группах. Общество существует благодаря таким правилам, они его внутренняя связь.

Разнообразие групп — это разнообразие местных правил. Те группы людей, чьи обычаи наиболее адаптивны в данных условиях, численно увеличиваются и процветают. Другие находятся в застое и упадке, вымирают или перенимают обычаи успешных групп. Таким образом в истории происходит отбор полезных, устойчивых традиций — процесс не прямолинейный, складывающийся из проб и ошибок. В истории «побеждали» те нормы поведения, которые способствовали сотрудничеству и выгоде большего числа людей, то есть торговле. На рынке люди не связаны близким родством и даже не знакомы, но, благодаря общему правилу частной собственности, успешно удовлетворяют потребности друг друга, причем так эффективно, как не мог представить себе ни один первобытный коллективист. Это сравнительно новый, недавно возникший вид кооперации. Современная численность человечества, продолжительность и уровень жизни, широта личной свободы, словом, цивилизация — обязаны свободному рынку. Капитализм и расширенный порядок — синонимы.

Настоящий «намордник» для естественного человека — традиция. Хайек писал, что главный человеческий конфликт как в истории индивида, так и в истории народа разворачивается не между страстью и разумом, как принято изображать в классических трагедиях, но между страстью (инстинктом) и общественным правилом. Традиция подавляет наши инстинкты — эгоистические и альтруистические. Нас окружает огромное количество привлекательных вещей, мы хотели бы заполучить их себе или разделить поровну с соплеменниками, чтобы никто не возвышался над остальными, но с детства встречаем традиционный запрет: эти манящие вещи чужие, ими владеет другой, руки прочь! Правила поведения, которым человек следует вопреки инстинктам и не рассуждая, подняли нас над уровнем дикарей. Чаще всего человек не понимает всех выгодных, даже жизненно важных для него и для общества в целом последствий, которые имеет традиционная практика. Самые потрясающие примеры тому — самонадеянность рационалистов XVIII-XX веков, которые строили в воображении, а затем и на практике идеальное, разумно и строго распланированное общество благоденствия, и так просто отбрасывали старую догму частной собственности, которая мешала их планам искоренить стихийную и иррациональную «анархию производства». Многочисленные традиционные ограничения нередко переживаются человеком как тяжкое бремя. Мы не выбирали этих ограничений сознательно: скорее, говорит Хайек, это они нас выбрали, поскольку позволили нам выжить, вопреки попыткам рационалистов разрушить их.

Большинство смиренно терпит маленькие неудобства цивилизации и наслаждается богатством ее благ, следуя нормам. Эта конформная масса — опора цивилизации. В то же время интеллектуалы, такие же невежественные в экономике, как простой народ, начинают задумываться о целесообразности вековых норм и критиковать их. Руссо одним из первых заметил, что человек, рожденный свободным, находится в культурных «оковах», из которых самая давящая — частная собственность. Он превратил дикаря в нравственный идеал прогрессистов. Фантазии Руссо о золотом веке первобытных племен, где все было общим, люди были равны и свободны, позже разделяли и Маркс, и французские неклассические философы. Разумеется, «постклассовое» общество будет еще более золотым, чем «доклассовое», потому что в последнем собирали ягоды и корешки, а первое унаследует от капитализма фабрики. Левых не беспокоит вопрос, как удалось человечеству перейти от корешков к индустриальной революции: по их мнению, средства производства сами себя совершенствуют, а человеческие правила под них подстраиваются. Левыми интеллектуалами движут инстинкты и полное непонимание эволюционной, экономической роли традиций. Под видом прогрессивного эксперимента они желают перенести на цивилизацию нормы племени каменного века — перераспределение добычи, преследование общих конкретных целей, групповое принятие решений и т.п., которые с ней несовместимы. Инстинктивное поведение хорошо в малых подгруппах (к примеру, в семье), но гибельно для расширенного порядка в целом, созданного культурой индивидуальной собственности и торговли. Освобождение от традиции привело бы к порабощению личности группой, массовому голоду и беспрецедентному вымиранию человечества.

Кроме того, наивному сознанию любой сложный порядок представляется результатом разумного замысла и плана, будь то порядок мировой или общественный. Эта младенческая анимистическая идея лежит в основе социализма. Даже если до сих пор человечество каким-то чудом обходилось без централизованного контроля, этот недостаток нужно исправить. В действительности рынок — самоорганизующаяся система, как язык или живой организм. Скажем прямо: рынок — анархическая система, потому что над частными производителями нет ни центрального плана, ни принуждения заниматься производством. Собственники обслуживают друг друга, притом возможно лучшим образом, не потому что их к этому принуждает диктатор, а потому, что хотят извлечь частную прибыль и не хотят потерять клиентов. Больше всего о рыночной анархии сожалели марксисты. Вся суть деструктивного рационализма (в котором нет ничего рационального), самонадеянной социальной инженерии выражена в словах Энгельса: «Люди, чем больше они удаляются от животных в тесном смысле слова, тем более начинают делать сами сознательно свою историю, тем меньше становится влияние на эту историю... неконтролируемых сил, и тем более соответствует результат исторического действия установленной заранее цели. Но если мы подойдем с этим масштабом к человеческой истории, даже к истории самых развитых народов современности, то мы найдем, что здесь... неконтролируемые силы гораздо могущественнее, чем приводимые планомерно в движение силы... Лишь сознательная [то есть государственная] организация общественного производства, в которой происходит планомерное производство и потребление, может поднять людей над прочими животными в общественном отношении» («Диалектика природы»).

Поскольку порядок возник стихийно, на основе традиционных институтов, то любые попытки подчинить его заранее определенной, сколь угодно благой на чей-нибудь взгляд цели нарушат рыночный процесс и созданный им порядок. Именно такого рода планированием, устранением рынка в различных сферах услуг (например, охранных и судебных) занимается государство. Его вмешательство в спонтанный экономический порядок всегда приводит к нежелательным и вредным, а то и просто катастрофическим последствиям (см., например, «Власть и рынок» Ротбарда). Левым кажется, что порядок нуждается в централизованном разумном контроле, в земном божестве. На деле порядок нуждается в том, чтобы никакой бог ему не мешал. Существенная причина этого в том, что разум человека ограничен и просто не обладает знанием всех обстоятельств, которые необходимо учитывать, чтобы эффективно распоряжаться средствами производства (http://vk.com/wall-81310213_26). Только рыночный обмен, основанный на традиции частной собственности, создает необходимое знание (структуру цен) и богатство как результат предпринимательского знания.

Мы не спорим, ответят консерваторы, что частная собственность — полезная традиция, но государство необходимо как раз для того, чтобы ее защищать и поддерживать, иначе люди просто перестанут ее соблюдать. Этатисты допускают при этом, как минимум, два противоречия. Многие люди верят, не отдавая себе в том отчета, что государство — реальное существо, всезнающее и всесильное, в душе справедливое. Либертарии учат их, что бесполезно искать на горизонте силуэт Гоббсова Левиафана, что государство — это конкретные люди. Но либертарии часто не договаривают всей правды. Государство — не просто сумма людей; это люди, которые машинально исполняют определенный обряд, играют роли «чиновников» и «граждан», жрецов и ритуальных жертв. На первый взгляд трудно понять: что мешает миллионам людей, в том числе солдат, свергнуть жестокого диктатора, когда каждый в отдельности мог бы свернуть ему шею? Очевидно, что массы подчиняются не реальному человеку, физическая сила которого по сравнению ничтожна, а традиционной норме поведения, выученной с детства, — преклоняться перед государственной властью, какой бы несправедливой и кровожадной она ни была. Традиция — плоть государства. Тогда что означает суждение этатистов о том, что государство необходимо для защиты частной собственности? Традиция нужна для защиты традиции? Что же защитит первую? Это абсурд (http://vk.com/wall-81310213_24).

На примере государства мы видим, насколько «плотной», вещественной, осязаемой бывает традиция. Она действительно подчиняет себе людей. Но такой же осязаемой и реальной для большинства может стать (и в наиболее развитых обществах уже давно стала) частная собственность. Собственность — не праздная идея, пришедшая в голову философу за обедом. Это древнее табу, которое эволюционировало тысячи лет и создало современную европейскую и американскую цивилизацию. Отсюда следует, что, в отличие от коммунизма, анархо-капитализм действительно может наступить только в передовой рыночной стране, где частная собственность пользуется высоким авторитетом, но никак не в какой-нибудь Сомали. Традиция государства должна быть вытеснена традицией частной собственности, а не левыми анархистами. Обывательский страх перед анархией связан с непониманием организующей роли традиции. Конечно, традицию государства поддерживают не только с помощью пропаганды и воспитания, но и с помощью силы. Но если вооруженным госслужащим удается держать в страхе миллионы людей, то почему этого не удастся вооруженным миллионам частных собственников?

Во-вторых, государство не защищает сформированную частную собственность, а любым действием, от налогообложения до военного призыва, т.е. самим своим существованием, разрушает ее. Говорить о государственной охране собственности и одновременно допускать практику налоговой кражи, без которой государство не может существовать, — значит, грубо противоречить себе.

Что будет представлять собой анархо-капиталистическое общество? Будет ли оно состоять из ангелов с обостренным нравственным чувством или из безупречных вычислительных машин, которые осознают всю пользу частной собственности и так же сознательно откажутся ее нарушать? Ни инстинкт, ни разум не могут создать и поддерживать сложный порядок. Анархо-капиталистическое общество будет состоять из людей, которые делают то, что у них лучше всего выходит — бездумно воспроизводить усвоенные нормы. И, если потребуется, с оружием в руках защищать свои владения от любой грабительской практики, до которой додумаются интеллектуалы.

https://vk.com/ayn_rothbard
Живите вы в своём кругу
Со счастьем человечьим,
А я иным быть не могу —
Я холоден и вечен!

Оффлайн Supraom

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 1 878
    • E-mail
Идеология будущего
« Ответ #111 : 14 Июнь 2015, 10:40:43 »
Программа либертарного общества

1. Никто лучше вас не знает, что вам нужно.

2. Никто лучше вас не знает цену ваших денег.

3. Хозяин устанавливает правила на своей собственности.

4. Никто не должен выполнять чьих-то распоряжений, если это не распоряжения собственника территории\объекта\имущества.

5. Каждый имеет право защищать себя, своих близких и свою собственность всеми доступными способами. Мнение третьих лиц («меры необходимой самообороны») не имеет здесь никакой силы.

6. Не бывает нечастной собственности. «Общественная» или «государственная» собственность тоже принадлежит частным лицам — чиновникам. Это обстоятельство не является результатом халатного недосмотра или преступного умысла. Это экономическая закономерность, с которой ничего невозможно поделать.

7. Доход от использования вашей собственности определяется мнением других людей (потребителей) по поводу той пользы, которую вы им приносите. Доход от использования «государственной» или «общественной» собственности определяется мнением чиновного начальства. Поэтому вся «государственная» и «общественная» собственность должна быть приватизирована, то есть, доход от ее использования должен определяться потребителем.

8. Приватизация означает не замену одной бумажки на другую, а передачу собственности в управление конкретных лиц.

9. Формы управления могут быть самыми различными — от личного до всевозможных ассоциаций и партнерств. Не могут быть собственниками ложные субъекты — «государство», «территориальная громада» и так далее. Помните, что в случае, когда невозможно определить конкретных лиц, управляющих собственностью, всегда реальным управляющим является чиновник.

10. Приватизация означает открытие рынка. Не является «частным» предприятие, цены которого регулируются. Не является «частным» предприятие, если доступ на рынок закрыт. «Киевэнерго» - не частное предприятие. Частные школы и больницы будут в полной мере частными (то есть, будут зависеть от потребителей), когда не будет министерства здравоохранения, министерства образования и соответствующего «законодательства».

11. Когда вы слышите о «тарифах», знайте, что вас обманывают.
«Тариф» - это цена по мнению чиновника. Не может быть одной и той же цены для множества разных ситуаций.

12. «Естественная монополия» — это псевдоэкономическая байка для оправдания государственной монополии. Откройте рынок и вы удивитесь результату.

13. «Частное» означает зависимое от мнения потребителя, подтвержденное его трудовой копейкой. То, что по ошибке называется «общественным», зависит от мнения избирателя, подтвержденного его фантазиями о том, как чиновники, которых он не нанимал и которым он не платит, распорядятся собственностью, которой он не владеет, в его интересах.

14. «Общество» — это сложная совокупность шаблонов поведения, которые используют люди для продуктивного взаимодействия друг с другом.

15. «Общество» по характеру и количеству связей намного сложнее любой экосистемы. Вмешательство в общество имеет те же последствия, что и вмешательство в экосистему, казалось бы, незначительное воздействие может привести к неожиданным последствиям в неожиданных местах. Всегда думайте, как эколог, когда слышите об очередных позывах порегулировать что-то.

16. Как отличить вмешательство от «естественной» общественной жизни? Смотрите, кто несет издержки. В «естественном» случае риски и издержки несет действующий субъект. В случае вмешательства они ложатся на других. Государство — типичный пример вмешательства.

17. Общество основано на двух основных законах. Первый — агрессия преследуется (вы это знаете в форме «частная собственность священна и неприкосновенна»). Второй — чтобы получить что-то полезное от людей, нужно сделать для них что-то полезное.

18. Любая добровольная деятельность — законна. Регулирование может существовать как часть этой деятельности, например, все регулирование, связанное с качеством продукции, «санитарными нормами» и т. п., легко заменяется добровольным следованием тем или иным стандартам. Можно выбрать любой стандарт, можно не выбирать никакого. Просто чем выше стандарт, тем больше ваши конкурентные преимущества.

19. Ваш «вклад в общество» измеряется тем, сколько вы заработали. Если вы не бандит и не чиновник, то ваш вклад больше, чем ваш доход.

20. Налоги не являются вкладом в общество, они являются изъятием из него.

21. Большинство «социальных проблем» решается страхованием. Безработица, болезнь и прочее и прочее — решается страховым рынком, кассами взаимопомощи и т. п.

22. Никто не обязан платить за ваши пенсии. Каждый должен сам решать — работать ему или не работать, сберегать на старость или не сберегать.

23. Решить проблему гипер-расходов государства на пенсии можно, вернув пенсионеров в семьи в обмен на снижение налога. У кого нет семьи — на обеспечение желающих, в обмен на снижение налога. Оставшихся — благотворительность и т. п.

24. Государство не создает ничего полезного. «Услуги», которые оно предоставляет, являются принудительно-монопольными. Никто не знает, каков был бы спрос на эти услуги, никто не знает каков был бы характер этих услуг, никто не знает цену этих услуг. Поэтому государственные расходы, в лучшем случае, это разбазаривание ресурсов общества.

25. Размер государственного бюджета — это размер изъятых из общества ресурсов. Чем меньше бюджет, тем богаче общество. Примерно оценить, сколько государство изымает, можно по отношению расходов бюджета к ВВП. Чем выше эта доля, тем хуже для страны. Оптимальный процент этого соотношения равен нулю. Патриотичный украинец стремится к максимальному сокращению бюджета.

26. Не имеет никакого значения, что именно чиновники делают с бюджетом. Пропивают ли они его, вывозят в оффшоры или тратят «по назначению». Непоправимый ущерб обществу был нанесен в тот момент, когда эти деньги были изъяты.

27. «Коррупция» и «теневая экономика» — это не болезнь, а симптомы болезни. Болезнь называется «государственное регулирование».

28. Все, что скрыто от государства, приносит большую пользу обществу. Обход государственных ограничений есть проявление гражданской доблести и общественно-полезное дело.

29. Все налоги, в конечном итоге, платят частные лица. Поэтому важны не формы налогов и не их ставки, а та сумма, которую государство изымает у каждого. Пока существуют налоги, «налоговая реформа» — это движение к единому налогу, выраженному в конкретной сумме. Все остальное — бессмысленная профанация.

30. Единственный способ хоть как-то контролировать государство — это контролировать его финансы. Уклонение от налога — самый надежный способ такого контроля. Поэтому налог должны платить только частные лица. Непосредственно. Сами.

31. Те, кто платит в бюджет, должны быть четко отделены от тех, кто получает из него. Пока существуют выборы, получатели не должны иметь права голоса (и не должны платить налог).

32. Ваши деньги принадлежат вам. Да, «если все снимут деньги с депозитов», банковская система может рухнуть, но это проблема государственной монополии, а не ваша проблема. Люди имеют полное право выбирать любое средство обмена для взаимодействия друг с другом. Центральный банк, «законное средство платежа» — на свалку.

33. Государственный «закон» — это просто мнение частных лиц по вопросам, которые их не касаются, поскольку они не несут никаких издержек от своих решений.

34. Государственный «закон» и государственное регулирование в целом — это также мнение частных лиц, доход которых определяется объемами этого регулирования. Чем меньше заседает Рада и работает Кабинет, тем лучше для украинцев. Чем больше политики заняты выяснением отношений между собой, тем лучше для украинцев.

35. Лучшее, что может сделать государство для общества, — поскорее исчезнуть.

Владимир Золоторев
Живите вы в своём кругу
Со счастьем человечьим,
А я иным быть не могу —
Я холоден и вечен!

Оффлайн Remedios

  • Новичок
  • Сообщений: 14
Идеология будущего
« Ответ #112 : 14 Июнь 2015, 16:55:36 »
Программа либертарного общества

Восприятие 19 века, вот прямо от и до.
Особенно "адекватно" звучит в связи с последними событиями на б/У:
34. Государственный «закон» и государственное регулирование в целом — это также мнение частных лиц, доход которых определяется объемами этого регулирования. Чем меньше заседает Рада и работает Кабинет, тем лучше для украинцев. Чем больше политики заняты выяснением отношений между собой, тем лучше для украинцев.
Ну вроде как уже на грани развала государство-то, а политики заняты выяснением отношений между собой - ну и, лучше стало украинцам?